Унгерфелд

Одним прекрасным утром (14-го августа) вхожу я в интернет, проверить что нового постановил самый гуманный и справедливый в мире Верховный Суд. И что я вижу? Есть решение по делу Унгерфельда.

Этот Унгерфельд обвинялся в оскорблении гос. служащего - полицейского. Какого рода проблемы были у Унгерфельда с полицией не столь важно. А важно, что Унгерфельд решил, что полицейский этот связан с преступным миром и не чист на руку. Взял Унгерфельд плакат, накалякал на нем, что полицейский Х коррумпирован и не чист на руку, и пошел к зданию ментуры. Демонстрация называется. Унгерфельд свято верил, что то, что он говорит правда. Верил настолько, что свою демонстрацию он подкрепил голодовкой. Сидел чувак у ментуры и голодал. Голодал день, голодал два, а через неделю соседи по территории его арестовали за "оскорбление гос. служащего", и отправили домой, выпустив на поруки. Обвинительное заключение, инкриминирующее Унгерфельду тяжкое преступление - оскорбление гос. служащего, было подано в мировой суд города Хедеры.

На суде Унгерфельд потребовал главную улику в студию - приведите мента, что бы я у него поспрашивал на перекрестном допросе про его связи с преступным миром. Суд сказал "в законе не написано, что правда не является оскорблением гос. служащего" и постановил - три месяца условно.

Окружной суд, во главе с нынешним гос. контролером, нахмурил брови и сказал "абсурд конечно, но правда хоть и колит матку, но не гос. служащим, закон не предусматривает, что правда может являться защитным аргументом, поэтому приговор остается в силе"

И пошел Унгерфельд в Верховный Суд. В высшей инстанции ему посчастливилось попасть в умелые руки судьи Прокаччи, которая имеет большой опыт по содержанию 14-ти летних девочек за решеткой за оранжевые демонстрации. Судья Прокачча решила, что клевета и оскорбление гос. служащих это две очень разные вещи. Потому что статья об оскорблении предназначена защищать не честь конкретного служащего, а способность всего гос. аппарата функционировать. А если гос. служащих будут оскорблять, подрывая к ним общественное доверие, то как же гос. аппарат будет функционировать в таких условиях. Поэтому, решила судья, если к гос. служащему есть претензии, нужно разбираться в уполномоченных инстанциях, а не с оскорбительным плакатом у ворот ментуры. Утверждение, что оскорбление является чистой правдой не поможет. Правда тут матку колет тому, кто ее говорит, а не тому против кого она направлена. Три условных месяца остались в силе.

Тут нужно сделать небольшое лирическое отступление. "Оскорбление гос. служащего" пришло к нам не из английского законодательства, а из турецкого. Туда оно попало прямиком из наполеоновского уголовного кодекса. Англичане оставили статью, перефразировав ее немного и от них она и попала в умелые судейские руки. Подобные статьи существуют во многих (Восточно)-Европейских странах. Европейский суд по правам человека одобрил их применение в случаях когда недовольный народ выдвигает необоснованные обвинения в адрес полиции, прокуратуры и.т.д.

В Южной Америке такие статьи тоже существуют. Межамериканская комиссия по правам человека постановила в 94-ом году, что данные законы переворачивают демократические принципы вверх дном. При демократическом строе гос. служащие должны быть более подвержены общественной критике нежели простые смертные, и законы об "оскорблении гос. служащих" ограничивают свободу слова там, где она должна быть наиболее широкой.

В Канаде статьи об оскорблении гос. служащих нету, но была статья об оскорблении суда. Была, пока верховный суд ее отменил как несоответствующую конституционным нормам. Даже судьи (канадские), которые были против тотальной отмены статьи подчеркнули, что нельзя не давать обвиняемому обосновать правдивость своих утверждений, это противоречит элементарным понятиям справедливости.

Как показала практика, Прокаччинские "элементарные понятия справедливости" очень отличаются от канадских. Вот и сижу я с утра у компьютера, смотрю сонными глазами в экран, понимаю насколько отличаются "элементарные понятия справедливости" израильские от канадских и глаза мои сонные лезут на лоб, а волосы непричесанные становятся дыбом. Более того, я осознаю, что монография составленная по делу Элицура Сегаля останется невостребованной, так как там, мой главный аргумент был, что чистосердечно высказанное мнение по поводу гос. служащего не может быть расценено как оскорбление, примите в наших палестинах Американсий стандарт.

Звоню я срочно адвокату Унгерфельда, д-ру Хайму Мисгаву, известному правому адвокату. И рассказываю я ему что я вычитал на сайте верховного суда. И говорю, что нельзя это дело так оставить, нужно требовать дополнительного слушания в расширенном составе суда, что бы не только Прокачча с двумя ее приятелями заседала. Хайм мне говорит, мол, уже две аппеляции было, три суда прошло, кто тебе даст поставить этот вопрос на обсуждение в четвертый раз? Я ему говорю, что нужно идти на пролом, не дадут так не дадут, если не хочешь - пошли клиента ко мне, я ему все "за идею делаешь". Мисгав смеется "ты вообще все за идею делаешь".

Во второй половине дня звонит мне Мисгав и говорит "полны вперед", клиент согласен и мы требуем дополнительного слушания. Если хочешь, напиши черновик, я добавлю своих аргументов и подадим.

На подачу прошения на дополнительное слушание есть у ходателя 15-ть дней. Мисгав ходатайство о продлении срока подать отказывается - мол мы за неделю управимся.

Две ночи, минимум сна и прошение готово. Посылаю Мисгаву. Он объясняет, что делить прошение на главы, в каждой главе обсуждать один отдельно взятый вопрос это плохо, "потому что это тебя ограничивает в аргументации, я это не люблю". В конце работы дополненное прошение превратилось из картины раннего Пикассо в картину позднего Пикассо. Так и подали.

Потом, звонившим журналюгам рассылал я обе картины Пикассо, раннюю и позднюю, что бы позднюю легче было понять в свете ранней. А в суд подали позднего Пикассо, ладно, наши верховные судьи сильны в кубизме...